Шут и клоуны

Пятнадцать клоунов и седовласый Шут
Стояли рядом под стеклом на полке.
Как оказались они вместе тут?
Их судьбы, словно мелкие осколки.
Один - из венецианского стекла,
С улыбкой и одеждой разноцветной,
Его судьба, как радуга, текла
Среди каналов плавно и заметно.
Второй - из серебра, мальтийцем был,
Родился в мастерской с бантом и в шапке
И в барабан умело громко бил,
Чтоб показать, что все уже в порядке.
А третий был растроенный влюбленный,
Он из Парижа с сердцем в двух руках,
Из клоунов он самый окрыленный,
Но часто оставался в дураках.
Швейцарский респектабельный повеса
Играл на скрипке и читал стихи,
Следил за чистотою рук и весом
И вечером замаливал грехи.
Стояли рядом братья из Китая,
Они всегда вдвоем держали речь,
Их жизнь была довольна непростая,
Друг друга было важно им сберечь.
Седьмым стоял немецкий бравый клоун,
Держал в руках огромный шар земной,
Он путешественник, немного избалован,
И жизнь считал приятною игрой.
Восьмым был бледный клоун в этой группе,
Он отличался цветом, крупный был,
Катался на велосипеде в труппе
И веселился, что хватало сил.
Девятый клоун - скоморох из русских,
Он балагур и добрый весельчак
И с дудочкой плясал в штанишках узких
И вальс-бостон, и даже краковяк.
Венгерский представитель клоунады
Сидел на корточках чуть вдалике,
Он Будапешт считал любимым градом,
Скучал по городу и по Дунай-реке.
Застыл в углу веселый добрый чех,
Он бабочку держал в своих ручищах
И вызывал непроизвольный смех,
Мог вызволить толпу из скукотищи.
Одиннадцатый, с кеглями в руке,
Был португальский разноцветный клоун,
Родился на Мадейре, в далике
И был в цвета другие разрисован.
Двенадцатый в руках цилиндр держал,
Оттуда зайца он тащил за уши,
Он публику любил и уважал,
Его приятно и смотреть, и слушать.
Тринадцатый - совсем еще юнец,
Ему досталась круглая шкатулка,
Она вся состояла из колец,
При стуке что-то там звучало гулко.
Клоун с собачкой лег спиной на пол
И радовался маленькому другу,
Собачка не влезала в разговор,
А только бегала по замкнутому кругу.
Пятнадцатый был настоящий сэр,
Дождливый Лондон хоть далек, но все же
Он зонт носил, имел дурной пример,
Из-за спины показывать всем рожи.
И самым главный был старинный Шут,
Второй он век смотрел вокруг глазами,
И знал, что всех коллег проблемы ждут,
Ведь жить нельзя лишь смехом и слезами.
Он стар и сед, и грусть сковала лик,
Тяжелый век обрушился стеною,
Был юноша и вот уже старик,
Он видел мир и был пленен войною.
Австро-венгерское подданство имел,
Сегодня непонятное гражданство.
Он много знал и многое умел
И видел суету и постоянство.
В глазах застыло столько битв и слез,
Развал империй и конец эпохи,
Он принимал все близко и всерьез,
И знал, дела бывают очень плохи.
Все клоуны смешили горожан,
На ярмарке, базаре или в цирке,
Игрушки тихо прятали в карман
И падали на мягкие опилки.
А он почти был равен королю,
Над ним смеялись глубые вельможи,
Но знали, что позволено ему
Лишь одному у трона корчить рожи. 



Носил он маску честно и открыто,
Был мудрецом и это не скрывал,
Ему была не интересна свита,
Ее другой для веса создавал.
Она ловила слово и движенье,
Стараясь услужить и подоспеть,
А шут читал свои стихотворенья,
Не к месту начинал куплеты петь.
Дрожали казначеи и министры,
И замерала в ожиданье знать,
И умолкали прочие артисты,
Когда с судьбой шут начинал играть.
И удержаться было очень сложно,
Не перейти черту, лишь наступив,
Когда за вольности на плаху можно,
Пойти, вождю чуть-чуть не уступив.
Ведь не прощают сильные обиды,
Пусть другом называл король шута,
Они же многое творят для вида,
А остальное просто суета.
Смеялся шут и содрагались стены,
Шутил и замерали мудрецы,
Он видел все большие перемены,
И знал, что иногда горят дворцы.
Он знал, что разбегутся от престола,
Раз зашатался раньше срока трон,
И поднимал один глаза от пола,
Смотрел как знатный преданный барон.
К его осанке и разумной речи
Аристократ мог зависть испытать,
Он королю сказал: "Еще не вечер,
Мы можем партию переиграть."
И сохранив и гордость, и отвагу,
Был рядом, пока все не утряслось,
Потом его забыли бедалагу,
И он опять шутил, так повелось.
Менялись короли и эпизоды,
И палачи свой исполняли долг,
Нелегкие для всех настали годы,
А почему - никто не мог взять в толк.
И у Шута текли ночами слезы,
Но бубенцы звенели каждый день,
И отступали войны и морозы,
Лишь оставалась сгорбленная тень.



И вот стоит старик среди мальчишек,
Еще силен и словом, и умом,
О нем писали на страницах книжек,
Глаза горят печалью и добром.
Прошел через пожары и сомненья,
Стоял у трона и шутил легко,
И навсегда вошел в стихотворенья,
Его увез я очень далеко.
Заметил в антикварной лавке сразу,
Он был на Будапешт такой один,
Казалось, что я потеряю разум,
Кто он слуга? А, может, господин?
В отеле мы беседовали часто,
И за вином не замечали ночь,
И ссорились, и спорили напрасно,
Пытаясь объясниться и помочь.
И это было словно навожденье,
В его глазах историю читал,
Шут пережил пожары и сомненья,
И сам себе построил пьедестал.
Пусть там внизу загадочные клетки
На коврике потертом от времен,
И на лице морщины, словно метки,
Немало пережил страданий он.
Я перед ним и сам теперь юнец
И слушаю его слова и речи,
Пусть говорит непризнанный мудрец,
Я рад случайно неслучайной встречи.
Быть может стану я чуть-чуть мудрей,
Сегодня клоунов у нас довольно,
И очередь из маленьких людей-
Смешить и падать на земь добровольно.
О, времена! О, нравы! О, грехи!
Уже пора бы всем остановиться,
Но маски спеплены, хотя еще мягки,
И не узнать нам истинные лица.
Когда застынет глина навсегда,
Мы потеряем свежесть нашей кожи,
И понесем тогда через года
До неприличия смешные рожи.
Нам не стоять у трона короля,
Мелки вожди и ненадежна свита,
И бродим мы по свету почем зря,
И понимаем - наша карта бита.
Застынут маски и поймают миг,
До шутовства им далеко сегодня,
Сквозь слезы улыбается старик,
Шут короля бывает благородней.
И я горжусь, что выпала мне честь
С Шутом дружить и плакать, и смеяться,
Когда друзья такие рядом есть,
Все в этой жизни будет получаться.




Новые строки

Искусство жить - что это за наука?
И кто владеет этим ремеслом?
Как жить, чтобы не овладела скука,
И был прекрасен внешний вид и дом?

Хороший вкус, изящные манеры,
Познания в вине и красоте,
И женщины - Джоконды и Венеры
На этой недоступной высоте.

Под элегантным смокингом небрежно 
Часы Патек виднеются слегка,
Успех и процветанье неизбежны,
Об этом скажет всем ваша рука.

Устав от лиц и светского приема,
Слегка пьянея от французских вин,
Захочется вдруг оказаться дома,
Вдали от небоскребов и машин.

Но, рассекая волны океана,
Круизный лайнер движется вперед,
И снова острова, меридианы,
Большие города, чужой народ.

И каждый вечер зажигают люстры,
Их ловят свет бриллианты наших дам,
Поговорим о моде и искусстве:
"Позволите Вам налить вина...мадам?"

В круговороте декольте и фраков,
Под звуки скрипки, шума казино,
Вдруг понимаешь истину однако,
Все это уже было, но давным-давно.

Не ты, другой был счастлив и беспечен,
И проводил в объятьях вечера,
Любовь и жизнь дается нам не вечно,
И молодость закончилась вчера.

И лайнер - это копия планеты,
В движенье поступательном вперед,
Мы сочиняем новые сюжеты,
Пока нам жизнь не предъявила счет.

И лучше что-то сделать сожалея,
Не зная, чем закончится роман,
Чем жизнь прожить краснея и бледнея,
В присутствии любимых сердцем дам.

Судьба всегда к героям благосклонна,
И пусть же освещает дальний путь
Старинная фамильная икона,
Ты взять ее с собою не забудь.

И в мире, где, как прежде, любят книги,
В кругу картин, спектаклей и премьер,
Поймешь, как мелко создавать интриги,
И жить без интересов и манер.

Искусство жить - великое искусство,
В нем места нет кумирам и вождям,
Возможно, это есть шестое чувство,
Не властное дипломам и годам.

И будем жить в гармонии с собою,
Нести тепло, добро, любовь и свет,
Обласканные девой и судьбою,
На много долгих и счастливых лет!